Стартовая страница
 Каталог сайтов
 Обратная связь
 Поддержать сайт
 
 
 
 
 
 Армянские сказки
 Армянские предания
 Армянские притчи
 Армянские легенды
 Давид Сасунский /Эпос/
 Армянские пословицы
 
 Армянский пантеон богов
 Верховный жрец Арарата
 Сказание об Ара прекрасном
 Сказание об Арий Айке
 
 Армянская поэзия
 Армянские басни
 
 Армянская свадьба
 Армянские женские имена
 Армянские мужские имена
 Армянские народные инструменты
 Армянские праздники
 Армянские традиции
  
 
Яндекс цитирования

Ветвь 3. Давид-охотник


С тех пор как дэвов Давид перебил.
Любимцем дома стал.
Давид себе сокола достал,
В поля уходил, охотился там.
Бил он там воробьев, диких курочек бил.
Старуха в Сасуне жила,
С той старухой когда-то любился Мгер.
Засеяла ниву просом она,
Воробьев, перепелок та нива полна.
Вот раз пришла она, глядит:
Там с соколом, верхом, Давид,—
Он воробьев на ниве бьет,
Перепелов на ниве бьет.
«Давид, — говорит, — чтоб тебе умереть.
Мне плакать над тобой, —
Ты что творишь?
На просе моем перепелок ты бьешь.
Много ль мяса в моих воробьях,
Воробьями старухина проса ты будешь ли сыт?
Ты бы в горы шел, там бараны есть,
В диких баранов стреляй, ты их убивай!»
Давид ей: «Бабка, ну а если в горы я пойду,
Чем диких коз мне бить?»
Она ему: «Возьми отцовский лук и стрелы!
Скажи, пусть дадут тебе стрелы и лук отца,
Возьми, на охоту ступай».
— «А кто хранит, — спросил Давид, —
— Отцовский лук и стрелы?»
— «Спроси ты Ована жену».
— Пришел к жене дяди, Сариэ, спросил:
«Где, тетя, стрелы и лук отца моего, скажи?»
Она в ответ: «Давид, свет глаз моих, не знаю.
На плечах Мгера я видела их,
lА где они теперь, не знаю я».
Повыждал Давид — как быть ему?
На старухину ниву пришел опять.
«Нанэ, — он молвил, — тетка мне
Не говорит, где стрелы и лук отца».
Она ему: «Безумный Давид, заика Давид,
Пойди, изводом у тетки возьми,
Заставь ее силой дать стрелы и лук».
— «А как изводом взять?»
Она ему: «Раздроби ты камень, накали в огне,
Скажи ей: «Тетя, крупу эту съешь
Иль отдай мне стрелы и лук отца!»
Пришел Давид, сказал: «Сариэ, проголодался я
Сариэ ему: «Хлеба нет!»
Давид у тондыра присел.
Камень крошит, ворчит.
Жалость жену Ована взяла.
«Давид, — говорит, — сходи-ка скорей,
Принеси кизяку, я огонь разведу,
Осталось тесто, испеку, поешь».
Идет Давид кизяку принести, глядит:
Висит на стене дуга — не дуга.
Висит деревянный прут.
Он прут берет, домой несет.
«Матушка,— молвит он,—
Скажи, что за штука вот этот прут?»
Она ему: «Откуда мне знать, у дяди спроси!»
Рассердился Давид, молвил:
«Отвечай, говорю, это что за прут?»
Сариэ ему: «Надоел ты мне!
Коль накинешь веревку на чахмах —
Тогда скажу, а нет — не скажу!»
Давид чуть тронул прут рукой.
Надел веревку на чахмах,
Жена Ована диву далась, говорит:
«Мгер, бывало, провозится час
С чахмахом и веревкой той,
А он чуть тронул прут рукой —
Веревку на чахмах надел».
Сказала Сариэ:
«Не знаю, что за прут, отстань!»
Тут за руку Давид ее схватил
И к каменной крупе ее подвел.
Та крупа накалилась в огне.
Он держит за руку Сариэ и тянет к очагу.
lБерет он горсть раскаленной крупы.
Всыпает в ладонь Сариэ,
Сжимает ей пальцы в кулак.
А Сариэ: «Ой-ой-ой, жжет, ой жжет! — кричит. —
Давид, ой, милый, дорогой, пусти, скажу!»
— «Ну, ладно, тетя, высыпай».
Разжала пальцы, говорит: «Не знаю, не скажу!»
— «Смотри опять насыплю, отвечай».
— Тут молвила Сариэ: «Давид,
Это — лук и стрелы отца твоего,
С ними ходил на охоту Мгер».
Давид того и ждал, — уж и рад он был!
Лук и стрелы забрал, принес.
Отчистил, ржавчину с них соскоблил.
Лук и стрелы привесил к плечу.
Стал Давид каждый день на охоту в горы ходить.
Вот месяц прошел, другой.
Случилось так, что Сариэ, Овановой жене
(Давид красив лицом и статен был)
Полюбился Давид. Говорит:
«Приходи ко мне ночью, Давид».
Давид ей: «Тетя, бог с тобой,
Ты мне — мать, а я тебе —сын».
Подумала Сариэ: «Дай стану голову мыть,
Пускай Давид придет мне воду лить,
Как увидит он тело мое.
Войдет в его сердце грех,
И он придет ко мне».
Пошла она, воды набрала,
Позвала Давида, чтоб воду лил.
А тот глаза закрыл,
Чтоб на тело Сариэ не глядеть.
Чтоб не вошел в его сердце грех.
Так он воду ей подавал.
Помыла голову Сариэ,
На Давида глаза подняла.
Видит, крепко зажмурился он.
Тут с плачем себя она в голову бьет,
Царапает в кровь лицо,
Волосы треплет свои,
У окна садится и ждет.
Когда Ован, ее муж, придет.
Сказал Ован: «Эй, жена.
Что с тобой стряслось?»
>Кена в ответ: «Сам должен знать,
Я думала, сына ты мне привел,
Не знала я, что взамен себя
Ты мне мужа привел».
Ован-Горлан сказал:
«Эй, жена, тут нечисто, лжешь ты мне!»
Она в ответ: «Я не лгу тебе.
Занес на меня он руку, Да я не далась ему».
— «Коли так —мы на ночь двери запрем!»
— Двери запер на ночь Ован,
Давида в дом не пустил.
«Эх, дядя, —сказал Давид, —
Я мог бы ногой твою дверь своротить.
Провалились бы в землю и дверь твоя, и ты.
Но как же мне, дядя, помочь тебе,
Коль блудницей обманут ты?»
Ушел Давид, у старухи в дому ночевал.
Утром встал, на охоту пошел.
Вдруг видит — стая воронья
Над старухиным просом кружит,
Поклевать его хочет.
Подумал: «Как мне быть.
Пусть я разом двадцать убью —
Другие улетят!
Нет, расправлюсь с ними умней!»
Он руку протянул, тополь с корнем рванул.
Рванул он, деревом махнул,
Да так, что просо с вороньем
Все вместе сбил, в одну кучу смешал.
Пришла старуха, глядь — ни колоска на ниве нет
Кричит: «Давид, ой.
Чтоб тебя лютая смерть взяла,
Ты что ж это сделал с просом моим?»
Давид ей: «Не дал я зато
Воронью твое просо клевать».
— «Эх ты, смерть тебя забери.
Эх, на что тебе просо несчастной старухи далось
Спали тебя бог!
Ведь Мгеров ты сын, —
Мгера-льва упокой господь, —
Вот кто истинный был отец бедняков,
А ты что творишь?
Только горсточкой проса я и жила,
Я, да дочка моя, да просо мое,—
Ты жизнь мою вздумал сгубить?
Коль мужчина и сын ты отца твоего —
Зачем не идешь в Цовасар?
Ступай, коль ты удалец, владенье отца верни.
На горе Цовасара охотился Мгер.
Мсра-мелик на нас напал,
Отцову гору он отнял.
А та гора окружена стеной,
Зверей там не счесть, серны, лани там есть,
Огородили их стеной,
Не могут оттуда уйти.
Почему не взберешься туда.
Ты что, лишь со мной удалец?»
«Ну, бабушка, — молвил Давид,—
Пошли тебе долгую жизнь господь!
Да где ж он, растолкуй ты мне, —
Где Цовасар, я не знаю».
А старуха: «Ступай, Давид, дядю упроси,
Он тебя на отцову охотничью гору сведет».
Пришел Давид, сказал: «Ну, дядя Ован,
Скажи, где Цовасар, —
На отцову охотничью гору сведи».
Сказал Ован: «Сынок, обманули тебя,
Охотничьей горы той больше нет,
Обманули тебя, солгали тебе!» —
«Нет, дядя, есть она, есть,
И я туда пойду, не лги!»
Ован ему: «Отсохни язык, рассказавший тебе!
Знай, лао, лишь умер твой отец,
Мсра-мелик ту гору забрал,
Мы не смеем ходить туда».
Сказал Давид: «Ты, дядя, только сведи,
Коль придут — меня убьют, не тебя».
Тот в ответ: «Сынок, лучше завтра пойдем».
Разгневался Давид, сказал:
«Вот что, дядя Ован,
Коль поведешь в Цовасар — веди,
А нет,— хлеб и вино, сущий господь, —
Дам тебе оплеуху и шею сверну!»
Услышал Ован, струхнул.
Видит он — совсем взбесился Давид.
«Лао, — говорит, — не сердись,
Идем, сведу, покажу».
К Кери Торосику идет Ован,
К горожанам идет, говорит:
«Не знаю, кто Давиду сболтнул,
Сейчас припер меня к стене:
„Идем в Цовасар!“ — говорит».
А горожане ему:
«Ован, коль вправду поведешь,
Пойдем и мы посмотреть.
Там, верно, медведи подросли.
Там, верно, волки есть,
Баранов диких, верно, там не счесть.
Пойдем, посмотрим, как Давид баранов будет бить».
Тут встал Давид, он сел на коня,
К охотничьей горе отцовской держит путь.
Народ собрался вместе с ним,
Ован-Горлан и толпа горожан —
Все с Давидом пошли.
Все пошли, пришли в Цовасар — и что ж видят они?
Высокой стеной окружен Цовасар —
И нет в стене ворот.
Отец Давидов, Мгер,
То горное место стеной обвел.
А как умер Мгер —
И волк, и медведь,
Джейран и баран — числа им нет —
В Цовасаре остались жить.
«Дядя, — молвил Давид, — это что за стена?»
Ован ему: «Это и есть Цовасар!»
Поднялся на гору Давид, глядит —кругом стена.
Он вправо, влево глядит, нигде ворот не видать.
Воззвал Давид:
«Дай мне сил, о Всевышняя дева Марут!»
Он в стену палицей метнул, обрушилась стена,
Метнул, вошел в пролом,
Вошел в пролом — что ж видит он?
Там тенистая роща, деревья там,
Зеленый цветник, мурава,
А посредине водоем блестит,
В нем, словно ключ, вода, струясь, журчит.
И каких только нет там зверей!
Подумал Давид: «Ой, сильно отец согрешил,
Что это зверье взаперти держал».
А тех, что с Давидом пришли,
Охота берет пострелять, диких коз погонять..
Смотрел, смотрел Давид, да вдруг как закричит:
«Эй, эй! Никто ни одной убивать не смей!
Никто их не тронь, не позволю в них стрелять!»
Сказал Ован-Горлан:
«Будь мне сыном, прошу тебя, Давид,
Подстрели ты сам хоть одну козу,
Чтоб жертву принесть». Давид в ответ:
«Эх, дядя, родной, взаперти
Их любая старуха подстрелит.
Мужчина сперва им свободу вернет —
Потом уж будет стрелять.
Они же, дядя, — в плену.
Разве можно пленников убивать?»
Давид ударил ногой, ограду сбил,
Все стены развалил. Капу снял,
Подбросил к небу, крикнул: «Гой-гой!» Повыбежало всё зверье.
Давид кричит: «А ну, ступай на воле жить!»
А сам пошел по горам, ущельям кружить,
Среди рощ, среди скал.
Обшарил всё, сказал:
«Вдруг где-нибудь спит зверюга какой, —
Жалко!»
Так всех он выпустил зверей,
Пришел к горожанам и сказал:
«А ну, иди, кто смел, — Теперь, коль хочешь, стреляй!»
Кто был удальцом — на охоту пошел,
Кто был неумел — остался.
Вернулись все в Цовасар.
Пошел Давид, двух баранов он словил,
Принес, у водоема положил,
Сам сошел в водоем, искупался там.
Баранов в жертву принесли,
Огонь развели,
Зажарили мясо, поели, уселись отдыхать.


<<<Назад